Костя был похож на Щелкунчика из книжки: широкий лоб под вьющейся желтой челкой, большие, широко расставленные глаза, широкая улыбка и крупные квадратные зубы. Он и двигался, как Щелкунчик, немного деревянно, поворачиваясь всем корпусом на звуки, взмахивая длинными руками с большими ладонями. Все его тело казалось вырубленным из одного цельного куска дерева, от очень прямых плеч до неожиданно небольших ступней.
Агата, обнаружив обувь сорок первого размера под шатким столиком в столовке, даже не удивилась, скорее, почувствовала жуткое телесное неудобство. Выше задрызганной пластиковой столешницы сидел почти двухметровый богатырь – косая сажень в плечах, румянец во всю щеку, – а под столом стояли небольшие аккуратные подростковые ботиночки на шнурках. Это несоответствие так заняло Агату, что она практически не слушала, что Костя говорил. Она еще пару раз заглянула под стол, проверяя свои ощущения. Костя прервался, спросил, не уронила ли она чего, Агата смешалась. Вокруг грохотал, гомонил обеденный перерыв, тетки на раздаче выкрикивали порции и цену, гремели карболитовые подносы, вилки с лязгом падали в железный бак. К их столу время от времени подходили какие-то Костины однокашники, здоровались с ним за руку, кидали заинтересованные взгляды на Агату, парень, на вид казах или киргиз, спросил: «Что за баба?», Костя коротко ответил: «Агата», и тот отвалил.
Ей было слишком шумно, слишком много запахов, слишком много людей, поэтому она сосредоточилась на его не подходящих, как будто от другого существа ногах, с трудом сдерживаясь, чтобы не начать рисовать этого сказочного парня. Про себя она фантазировала серию рисунков, в которой Мари и Щелкунчик уже взрослые.
- Так что, Агат, пойдем гулять?
- А? Куда гулять? – Агата тихонько забрала свою руку из-под его тяжелой неподвижной ладони, как будто ящерка выскользнула из-под бревна, разогретого на солнце, и спряталась в траве. – Кость, ты о чем? Прости, я отвлеклась…
- Пойдем гулять, я покажу тебе потрясающие конструкции, - Костя повторил монотонно, даже со вздохом. Он битых полчаса распинался перед этой русалкой, а она вообще не втыкает. Но он «запал» на нее, как говорили мужики в курилке, после того как они познакомились на какой-то общажной тусовке.
Ну, то есть, как познакомились? Костя старательно изображал крутого спеца, веско и значительно, подчеркивая основные тезисы взмахами руки, митинговал, через слово вставлял «у нас на кафедре» и «автокад». Барышни-художницы закатывали глаза и делали вид, что им интересно, но как только в дверь вошел парень с гитарой, позабыли про Костины мосты и перекрытия и защебетали:
- Антон! Антоша! Что ты так давно не приходил? Сыграй, Тошечка, пожалуйста! «Город золотой»!
Незнакомый Косте Антоха пообнимался почти со всеми, отхлебнул из чужой чашки, уселся и кивнул тихоне, которая сидела с альбомом у окна и не участвовала в общем шабаше:
- Агат, подпоешь?
Девица отложила свое рисование, подсела поближе, перекинула длинные волосы на другую сторону, открывая лицо, и подхватила какую-то глупейшую бардовскую песню про животных, золото, корни травы, бред какой-то. Но Костю уже насквозь прошило ее летящим движением: глаза, волосы, легкая рука, высокая шея над воротом толстого свитера… Она смотрела на длинноволосого гитариста, улыбалась, скоро уже все девчонки ладно подтягивали припев, а Костя сидел дурак-дураком со своими грандиозными проектами и автокадом.
Он посидел еще немного и тихо отчалил, даже не попрощавшись ни с кем, кроме друга Вадика, который поднимался ему навстречу по темной лестнице. «Сазонов, ты чего так рано-то уходишь?» - «Поеду, мне еще работать!» - «Ну, бывай, до завтра!».
Приехал домой, родители сидели перед теликом, в котором надрывался Якубович «Приз в студию!!». Костя заглянул, махнул отцу, мать попыталась встать из кресла – «Покушаешь?» - он помотал головой и ушел к себе в комнату.
Он представлял, ворочаясь без сна, какая она под этим серым свитером. Потом маялся и тонул во сне, тяжко, натужно стараясь выплыть из какого-то темного омута, в котором плескалась золотистая рыбка с серыми глазами, а он цеплялся за ребро жесткости, чувствуя под пальцами мокрое осклизлое железо. Всю следующую неделю ворочал у себя в голове разные варианты блестящих остроумных фраз, которыми отвлек бы ее от патлатого Антоши с его тремя блатными аккордами. Мать тревожилась: спрашивала, не случилось ли что плохое, Костенька всегда такой активный, громкий, всегда за ужином рассказывает подробно, кто да что там на факультете, а тут молчит и молчит, как сглазили его.
И вот через пару недель, когда Костя решил, что выплыл, он наткнулся на нее в институтской столовке. Она сидела – опять одна, в стороне, у окна – и что-то подправляла в альбоме клячкой: дотрагивалась еле заметно до шершавой бумаги, смотрела, сосредоточенно сдвинув брови, делала еще одно невесомое движение. Он вдруг представил, как она будет так же дотрагиваться до его тела, и внизу живота скрутило судорогой.
Агата подняла голову, секунду смотрела, не узнавая, потом улыбнулась, скорее вежливо, чем приглашая:
- Привет! Мы вроде встречались там, у Иришки в комнате?
И он ломанулся в открывшийся проем.
(Хронологически это начало отношений Агаты и ее первого мужа. Сентябрь 1992г, незадолго до поездки Агаты в Бонн)