Андрей припарковался за углом дома, в торце. Мало ли, кому взбредет в голову нетерпеливо выглянуть из окна кухни, не идет ли усталая мать с работы через сквер от метро, не выскочить ли ей навстречу на лестницу, не подхватить ли тяжелые сумки с продуктами. Береженого бог бережет, разборки с выяснениями ему сейчас совсем некстати, ни в его семье, ни на работе. А тут хорошее место, проверенное, всегда здесь прощаемся.
Усталая мать сидела на пассажирском сиденье, уткнув нос в растрепанный букет рыжих и бордовых астр, и лукаво ему улыбалась. Они прекрасно провели этот день вместе, побродили немного по запущенному парку, укрылись от мелкого дождичка на заброшенной веранде, потом согрелись в машине… Нинуля была как-то особенно игрива, ласкалась, не надувала губы, как обычно, не язвила. Они перекусили бутербродами с дефицитной докторской колбасой и еще более дефицитным сыром, и кофе в большом армейском термосе был крепкий и сладкий. Отличный день! Можно было возвращаться домой, ужинать с женой и близняшками, слушать их трескотню, обсуждать грядущий учебный год и здоровье отца.
Он неловко повернулся, чтобы поцеловать ее на прощанье, она тоже порывисто подалась навстречу, модные дымчатые очки врезались ему в переносицу, а ей больно смазали по кончику носа. Оба отпрянули, одновременно засмеялись, опять потянулись друг у другу. Андрей видел, что Нинель удержалась от резкого замечания, и мельком удивился этому. Но она уже стягивала с плеч его кожаный пиджак, проверяла, не выпало ли что из сумочки, выкарабкивалась наружу, что было довольно непросто сделать, учитывая узкую юбку и каблуки. В другой ситуации Андрей конечно же вылез бы из машины, открыл бы дверь, галантно подал бы руку, на которую она бы оперлась, благодарно и нежно глядя ему в лицо. Но не здесь. Не дай бог, еще бабка какая-нибудь увидит.
Нинель наклонилась к окну:
- Пока, Андрюшенька! До завтра?
Он молча изобразил поцелуй одними губами, дождался, пока она войдет в подъезд, и снова включил кассетник. До дома было ехать почти час.
Нинель шла к подъезду по остывающему разбитому тротуару, машинально обходя окурки и перескакивая через трещинки: не наступай на них, а то твоя мама умрет. Правда, мама уже умерла, так что, наверное, теперь это не имеет значения? Она докручивала в голове мелкие подробности сегодняшнего свидания: как они курили молча на парковой скамейке, от земли поднимался почти незаметный пар после утреннего дождя, и Андрей обратил внимание, что ее руки в мурашках, как он снял пиджак и набросил ей на плечи. Как изумительно пах этот пиджак кожей, сигаретами, его одеколоном. Она чувствовала себя героиней французских фильмов, тем более, что Анук так хорошо рифмуется с Нинель. Кажется, ей начинает нравиться ее настоящее имя, может, объявить на работе, чтобы ее теперь звали «по-настоящему»? Надоело быть Ниночкой, палочкой-выручалочкой, у всех на побегушках, милой и услужливой. Хотя она, разумеется, не милая и уж точно не услужливая. Вообще-то необходимость подчиняться и выполнять поручения оскорбляет ее до глубины души. Она хотела бы распоряжаться, быть на сцене, блистать. А не вот это унизительное: "Ниночка, голубушка, найдите мне отчет за декабрь и соедините с отделом разработки". Она умеет создавать праздник из любых обрывков мишуры, находить нужных людей, доставать и преподносить. Только этого никто не ценит.
В конце концов, у нее есть фамилия! Хазанова, не кот чихнул! Когда ее спрашивали, не родственница ли она знаменитому артисту, она загадочно улыбалась и не отрицала. А с ней обращаются, как с какой-то Манькой с рабочего поселка!
Подождать еще неделю и сообщить Андрею сногсшибательную новость.
Нинель даже остановилась у мусоропровода между вторым и третьим этажом и зажмурилась, представляя лицо Андрея, всю эту сцену: «Андрюша, мне надо сказать тебе что-то очень-очень важное!». Он, конечно, испугается, оторопеет, лишится речи. Потеряет на секунду весь свой лоск и уверенность, возможно, даже залепечет «А ты уверена?». Она кивнет, улыбнется ему нежно и ободряюще, скажет: «Все будет хорошо, не волнуйся! Ты же всегда хотел сына!». Он обнимет ее, прижмет к себе, она будет слышать, как бухает его сердце…
Еще один этаж.
Почему-то каждый следующий лестничный пролет давался ей тяжелее. В подъезд она втанцевала под затихающую внутри Шинейд О’Коннор, которая играла в машине. Насинг компэа! Надо будет спросить у Агатки, что это значит. А чем ближе была дверь ее квартиры, тем меньше воздуха внутри, игристая радость сменяется чем-то холодным, тяжелым, прокисшим. Мутным.
Как пиво в трехлитровой банке на подоконнике.
Игорь.
Тоска.
Она подходит к своей двери тяжелым шаркающим шагом донельзя изнуренной женщины. Перешагивает порог, разом перекинувшись из жар-птицы, которой она себя чувствовала всего четырьмя этажами ниже, в синеватую ощипанную курицу из морозилки.
На кухне муж куражится над Агатой: сидит на табуретке у двери и перегораживает выход то выставленной рукой, то ногой. Агата, закончившая мыть посуду, пытается выйти, а он не дает. В голосе Агаты уже слышны слезы, но она не выпрашивает, а просто монотонно повторяет:
- Пожалуйста, дай мне пройти!
- Да иди, пожалуйста, кто ж тебя держит! – шутовски восклицает Игорь, продолжая загораживать проход, чтобы Агате пришлось протискиваться мимо него вплотную.
- Гарик, отстань от нее, не валяй дурака! – Нина говорит устало и безразлично, она проходит в кухню, сбрасывая руку мужа с косяка двери. Агата тут же выскальзывает в коридор и быстро закрывается в детской. Нина замечает ее бледное лицо и закушенную губу, но у нее нет ни сил, ни желания реагировать. Она подумает об этом завтра. Или никогда.
- Мамааанечка наша, явилась – не запылилась! – издевательски тянет Игорь. – И где же ваше сиятельство изволили шляться в свой законный выходной? У нормальных людей в воскресенье дачи-шашлыки, а у нас что? Профсоюзная работа? Общественные нагрузки? Не сотрешься там, на благе-то общества?
- Отвали, а! Достал уже своими претензиями, мне за это заказ дадут, жрать вообще нечего! – она не хочет затевать скандал, но в носу уже начинает пощипывать от слез, так что, если Игорь не угомонится, она совершенно не против проораться, прорыдаться, возможно даже что-нибудь разбить. Главное тут не перегнуть палку, не задеть мужа по-настоящему, потому что в ярости он может и ударить. Не хватало еще прийти завтра на работу с подбитым глазом.
Игорь внимательно смотрит на нее совершенно трезвым взглядом, аккуратно отодвигает подальше от края стола недопитый стакан с пивом – очень ценный стакан, из Болгарии привезен, из настоящего пивного бара, его не восстановить потом. Нинель понимает, что скандала не избежать. Ей не страшно, просто мерзко. Но муж внезапно откидывается спиной к стене и ухмыляется:
- Да ладно, Нинуль, чего ты сразу в бутылку-то лезешь! Делов-то на три копейки, а шуму-то, гаму!
Нина недоумевает. Чего это он?
А, вот чего: в детской открылась дверь, какое-то шебуршение в прихожей. Он это услышал, а она нет, занятая планированием ответных реплик и защитных маневров, нет.
- Мам, это астры, да? Какие клевые! Это мне, да?
Белка влетает в кухню с совсем уже поникшим букетиком.
- Да, солнышко, конечно, тебе!
Нина с облегчением обнимает Белку, целует ее умиленно в макушку, дочь обнимает ее за талию, прижимается всем телом. Игорь вдруг встает и тоже лезет обниматься, прямо поверх Белки, сплющивая и наваливаясь, тянется к губам жены. Смотрит ей прямо в глаза: и что ты сделаешь? Я имею право обнять жену и дочь в своем собственном доме?
- Папа, пусти, мне больно! – пищит и отбивается Белка, прыгает, хохочет, бежит ставить астры в воду, что-то возбужденно говорит, радуется, накрывает на стол для ужина.
Нина и Игорь смотрят друг на друга поверх ее головы. Игорь снова усмехается, а у Нины что-то сжимается внизу живота.
- Пойду, переоденусь, - говорит она и быстро выходит из кухни.