Подсвечник тихонько позвякивал и рассыпал радужные острые искры, разбрызгивая нестерпимое мартовское солнце по всем стенам.
Блестящий Музыкант, Талантливый Композитор и Одаренный Поэт, в миру известный как Мальчик Дю, снова перевел дух. Новый подсвечник с хрустальными висюльками и серебряным основанием завораживал его абсолютно, он переставал дышать и забывал глотать слюнку в уголке рта (а папа ужасно ругается, когда он так делает). Восторг захватывал его полностью, он не сводил глаз и готов был зарыдать. Синие, изумрудные, малиновые огоньки переливались на подоконнике, наполняя душу ликованием, и требовали какого-то ответного действия.
В этот момент солнце переместилось за угол дома и огоньки погасли.
Мальчик Дю было заплакал, но грудь распирало так сильно, что слякотный всхлип не получился. Он схватил подсвечник, попробовал повернуть его так и этак, вытянулся из всех сил в сторону солнца, стараясь поймать последние лучики... Тщетно.
С зажатым в кулаке подсвечником он заметался по комнате, лихорадочно ища способ вернуть то сверкающее ощущение внутри, и вдруг увидел сервант.
В серванте, который стоял боком к пианино, на двух стеклянных полках было расставлено главное бабушкино богатство: хрустальные рюмки, фарфоровые чашки с кофейником, высокие узкие бокалы. И в одну секунду в голове у Мальчика все соединилось: пианино, мерцающие огоньки, колючие и шибающие в нос пузырьки лимонада, нарядная мама, которая пахнет чем-то сладким и волнующим, и он сам, Мальчик, на коленях у отца, перемазанный шоколадом. И почему-то это было связано с музыкой. Сестра играла такую же музыку: праздничную, широкую, бравурную, все ей хлопали, а женщины плакали. Это было очень похоже на то чувство, которое он искал, поэтому решение созрело сразу.
Он прокрался на кухню, ползком, чтобы бабушка не услышала, выкрал спички, ползком вернулся в комнату. Зажег свечку (шестилетние композиторы умеют пользоваться спичками) и очень бережно поставил подсвечник на среднюю полку серванта, так, чтобы огненные всполохи красиво дробились в рюмках и фужерах выше этажом. Задернул плотные шторы. Открыл тяжелую крышку инструмента, сел и начал играть.
Сначала осторожно, потом все свободнее и громче, он перебирал своими маленькими и еще пухлыми пальцами клавиши, все звонче, все ярче. Концерт приближался к кульминации. Мальчик Дю представлял себя в алом камзоле и белом кудрявом парике, как на коробке шоколадных конфет "Моцарт". Наконец-то весь распирающий его душу восторг воплотился в звуках. Громовой аккорд, которому не было названия ни в одном учебнике сольфеджио, потряс дом.
И, вторя ему, в серванте лопнула стеклянная полка.
Водопад хрусталя обрушился на беззащитный фарфор, расписанный простодушными васильками и колосьями. Красивые рюмки с верхней полки рассыпались на еще более мелкие и острые осколки, блюдца лопались и распадались на половинки, кусок чашки с затейливо изогнутой ручкой отскочил и застрял между стеклами. Сам подсвечник оказался придавлен большой конфетницей, свечка упала и погасла. Мальчик Дю замер, не успев опустить руки для финального пассажа. Грохот длился и длился, нескончаемо, как крушение Вселенной. И все стихло.
И вот тогда стало можно плакать.
Блестящий Музыкант, Талантливый Композитор и Одаренный Поэт, в миру известный как Мальчик Дю, снова перевел дух. Новый подсвечник с хрустальными висюльками и серебряным основанием завораживал его абсолютно, он переставал дышать и забывал глотать слюнку в уголке рта (а папа ужасно ругается, когда он так делает). Восторг захватывал его полностью, он не сводил глаз и готов был зарыдать. Синие, изумрудные, малиновые огоньки переливались на подоконнике, наполняя душу ликованием, и требовали какого-то ответного действия.
В этот момент солнце переместилось за угол дома и огоньки погасли.
Мальчик Дю было заплакал, но грудь распирало так сильно, что слякотный всхлип не получился. Он схватил подсвечник, попробовал повернуть его так и этак, вытянулся из всех сил в сторону солнца, стараясь поймать последние лучики... Тщетно.
С зажатым в кулаке подсвечником он заметался по комнате, лихорадочно ища способ вернуть то сверкающее ощущение внутри, и вдруг увидел сервант.
В серванте, который стоял боком к пианино, на двух стеклянных полках было расставлено главное бабушкино богатство: хрустальные рюмки, фарфоровые чашки с кофейником, высокие узкие бокалы. И в одну секунду в голове у Мальчика все соединилось: пианино, мерцающие огоньки, колючие и шибающие в нос пузырьки лимонада, нарядная мама, которая пахнет чем-то сладким и волнующим, и он сам, Мальчик, на коленях у отца, перемазанный шоколадом. И почему-то это было связано с музыкой. Сестра играла такую же музыку: праздничную, широкую, бравурную, все ей хлопали, а женщины плакали. Это было очень похоже на то чувство, которое он искал, поэтому решение созрело сразу.
Он прокрался на кухню, ползком, чтобы бабушка не услышала, выкрал спички, ползком вернулся в комнату. Зажег свечку (шестилетние композиторы умеют пользоваться спичками) и очень бережно поставил подсвечник на среднюю полку серванта, так, чтобы огненные всполохи красиво дробились в рюмках и фужерах выше этажом. Задернул плотные шторы. Открыл тяжелую крышку инструмента, сел и начал играть.
Сначала осторожно, потом все свободнее и громче, он перебирал своими маленькими и еще пухлыми пальцами клавиши, все звонче, все ярче. Концерт приближался к кульминации. Мальчик Дю представлял себя в алом камзоле и белом кудрявом парике, как на коробке шоколадных конфет "Моцарт". Наконец-то весь распирающий его душу восторг воплотился в звуках. Громовой аккорд, которому не было названия ни в одном учебнике сольфеджио, потряс дом.
И, вторя ему, в серванте лопнула стеклянная полка.
Водопад хрусталя обрушился на беззащитный фарфор, расписанный простодушными васильками и колосьями. Красивые рюмки с верхней полки рассыпались на еще более мелкие и острые осколки, блюдца лопались и распадались на половинки, кусок чашки с затейливо изогнутой ручкой отскочил и застрял между стеклами. Сам подсвечник оказался придавлен большой конфетницей, свечка упала и погасла. Мальчик Дю замер, не успев опустить руки для финального пассажа. Грохот длился и длился, нескончаемо, как крушение Вселенной. И все стихло.
И вот тогда стало можно плакать.
