"Цирцея" Мадлен Миллер

Это история о нейроотличной девочке, которая растет в мафиозной семье.

Это история некрасивой, чувствительной, одаренной, отвергнутой дочери стихийной, хтонической матери и жестокого отца.

Это громадная, сложная, на много веков растянутая инструкция, как стать человеком.

В конце концов, это самый полный из известных мне учебников по терапии нарциссической травмы, написанный языком мифа.

"Сто поколений уже я ходила по земле, но до сих пор чувствовала себя ребенком. Гнев и печаль, подавленная страсть, вожделение, жалость к самому себе – эти чувства хорошо знакомы богам. Но стыд и вина, раскаяние, внутренние противоречия нам неизвестны, их приходится осваивать как чужие земли, камень за камнем", - говорит о себе Цирцея. В ее семье никто никого не любит, это мир инфантильных, но всемогущих: да, они бессмертные боги, титаны, они могут творить и разрушать, но не могут любить. Они неизменны, не развиваются, не ведают утрат.

За исключением одного-единственного: Прометея. Встреча с ним выдергивает Цирцею из ряда "беспечных и жестоких", (по выражению Джеймса Барри, автора "Питера Пэна") ревнивых детей Гелиоса и делает ее особенной. Но и отвергнутой окончательно. Она не может присоединиться к подвигу и жертве Прометея, но встреча с ним запускает процесс индивидуации в ее душе. Собственно, в результате этой встречи в ней и зарождается душа, способная сочувствовать другому. Прометей показывает маленькой девочке, что такое вина, ответственность, выбор и расплата за него. Олимпийцы счастливо избавлены от всех этих мучений и переживаний так же, как младенец, который не испытывает никаких угрызений совести, кусая материнскую грудь.

Она лишена очарования своих сестер, но обнаруживает способность зачаровывать. Нет, от ее улыбки ни у кого не тает сердце, у нее скрипучий голос, она «похожа на смертных», а это серьезный дефект. Никто не просит ее руки, и тот, ради кого она идет на серьезное преступление, предает ее ради обольстительной Сциллы.

Изгнание вынуждает ее искать опору в реальности, как сказали бы современные психологи.

Она выбирает профессию.

Там, где все "нормальные" нимфы и наяды заняты украшением себя и привлечением могущественных покровителей, Цирцея карабкается по острым камням и зловещим склонам диких предгорий, чтобы отыскать единственный правильный корешок.

Ей отказано в праве взывать к отцу - ну что ж, она заработает себе собственную силу и власть и будет ими пользоваться без спроса и оглядки. Когда ей начинают угрожать, она обнаруживает, что обидчикам нечего у нее отнять: убить ее они не могут, а ее могущество – принципиально иного происхождения, чем божественное.

Остров Ээя становится для нее мастерской: бесконечное, многолетнее, даже многовековое повторение одних и тех же движений, отбор и наблюдение, записи и анализ. Она становится волшебницей, раз уж не получилось стать богиней. Руками, ногами, на вкус, на ощупь, на молодой луне и убывающей, на рассвете и в полночь она изучает _материю_, неиллюзорную ткань бытия не для того, чтобы подчинить ее себе, но чтобы взаимодействовать и понимать.

Она выбирает любовь и боль, когда рожает ребенка. Становится очень уязвимой, узнает, что такое настоящий ужас, а потом – что такое самопожертвование.

Цирцея окончательно переходит в мир смертных по собственной воле, потому что хочет испытать всю полноту жизни. Те, кто не умирают, не живут, как оказалось. Выбирая ограниченность, конечность своего существования, Цирцея отказывается от всемогущества в пользу развития Эго.

То есть, весь этот потрясающий роман – про то, как смертность делает нас живыми.