Ноябрь 1992г., Москва.
Вообще-то Белка собиралась нести фату. Во всех фильмах нарядные маленькие девочки несут длинную воздушную фату за невестой, торжественно и трогательно. Проблема в том, что она уже не маленькая девочка, как ей только что сообщила мама. Так что с фатой облом. Может, побыть подружкой невесты? А что, тоже нормально: стоишь слева, «на стороне невесты», держишь букет. Все на тебя смотрят, любуются. Красота же!
Белка оценивающе приглядывается к трем каллам, которые стоят в трехлитровой банке на подоконнике: папа утром сгонял на Центральный рынок, ругался ужасно, хотел купить гвоздик возле метро, «все равно потом в помойку», но мама на него наорала, и он поехал на Цветной бульвар. Очень смешное название: каллы. Но Агатке пойдет, она такая же сейчас, бледно-зеленая и тощая. Мама усадила ее лицом к свету у письменного стола и рисует «нормальное лицо». Даже свою драгоценную косметичку Ланком притащила, хотя обычно не дает даже посмотреть.
Агатку тоже рано утром гоняли к какой-то маминой подруженции, теперь у нее прическа и укладка: сзади все забрано в большой пучок, вокруг пучка маленькие белые цветочки на шпильках, а вокруг лица завили длинные-предлинные спирали на плойку. Белка тоже хотела прическу, только наоборот, чтобы ее черные волосы разгладили до зеркального блеска, а челку накрутили на большую бигудю. И лака, лака побольше, чтобы челка стала каменная. Но фиг тебе, сказала мама, обойдешься, радуйся, что платье новое и туфли. Что за жадность, не каждый же день родная сестра замуж выходит! А других сестер у Белки нет, так что побыть подружкой невесты тоже навряд ли получится.
Белка сидит на своей кровати, обняв двумя руками колючее облако фаты, и смотрит, как мама превращает Агату в незнакомую тётку с картинки в журнале «Бурда»: сначала тональник, от которого белая кожа Агаты становится розовой и как будто пластмассовой, румяна, черная подводка, потом голубые перламутровые тени, потом два слоя туши. Мама командует: «Смотри наверх! Сиди смирно! Подними подбородок!». А Агата почему-то все время норовит завалиться набок, скрючиться, скукожиться, мама один раз даже несильно хлопнула ее по спине, чтобы та выпрямилась. Вообще с Агаткой что-то странное творится. С Белкиной точки зрения она должна сейчас быть на седьмом небе от счастья, а она сидит, как замороженная, смотрит куда-то в стену, за все утро не сказала ни единого слова. От голубых жирных теней ее серые глаза стали бесцветными и прозрачными. Белку даже передергивает слегка, так дико выглядит ее сестра.
– Ну вот, – говорит мама удовлетворенно, – хоть на человека стала похожа! Давай, сходи в туалет, и будем платье напяливать!
– Нет, – глухо говорит Агата. – Я не поеду в этом платье.
– Еще как поедешь! – фыркает мать. – Что еще за выкрутасы!
– Не поеду, – так же глухо повторяет Агата, глядя в открытый шкаф. – Оно стеклянное, мне в нем трудно дышать и все чешется.
– Да? – саркастически кривит лицо мама. – И в чем же ваше высочество предпочтет выходить замуж? В джинсах?
Агата протягивает руку и вытягивает с полки юбку, в которой она тогда вернулась из Бонна: длинную, с оборками и серым кружевом по подолу.
– В этой тряпке ты из дома не выйдешь! – рявкает мать и тянется выхватить юбку из рук Агаты.
Агата молча поворачивается к ней спиной, натягивает длинную юбку прямо под халат, в котором ее красили, пытается ее застегнуть…
Юбка не сходится на ее боку, не очень сильно, всего-то пальца два-три.
- Видишь! – торжествует мама. – Я же говорила! Переодевайся!
И тут с Агатой что-то случается.
Она вдруг оказывается на полу, в углу между столом и своей детской кроватью, сжимается там в комок, обхватывает колени руками и начинает выть.
Белке становится очень страшно, она плачущей-то Агату видела от силы два раза в жизни, а тут сестра рыдает в голос, раскачивается, воет. Белка слетает со своей кровати, кидается обнимать, пытается поднять, вытащить Агату из той тесной щели, в которую она забилась. Она уже и сама ревет, вытирая сопли рукавом:
– Агаточка, миленькая, ну что ты, ну не плачь, ну не надо! Хочешь, я принесу булавку, мы заколем сбоку, ну подумаешь, ты просто немного поправилась! Ты все равно очень красивая!
– Поправилась она, как же! – фыркает мать. – Две идиотки! Господи, за что мне это наказание? Хорош сопли размазывать, весь макияж пропал! Агата! Прекрати истерику! Такси будет через десять минут, а я еще не одета!
Мама выходит, гневно шваркнув дверью, Белка слышит, как она объясняет отцу «устроила концерт на пустом месте, и вторая туда же!», папа пробует просунуться в дверь, мама шикает на него, отправляет тоже одеваться, «тебе еще галстук завязывать!».
Агата стихает, сидит на полу, уронив руки между поднятых колен, откинувшись головой к батарее. Белка сидит рядом, отрешенно разглядывая брошенные голубые носки под стулом. И закатившийся к стене зеленый карандаш. На столе остался раскрытый набор маминой косметики, две кисти – маленькая для теней и очень большая для румян – соседствуют с разбросанными кисточками для акварели, которыми работает Агата. Теперь, наверное, она заберет их в свой новый дом? И тут до Белки доходит, что Агата уезжает. Что они не будут больше шушукаться утром в воскресенье, кидаться скомканными бумажками и яблочными огрызками из постели в постель, засовывать специально мокрые и очень холодные пальцы под одеяло. Что, засыпая, она больше не будет видеть Агатину согнутую спину за письменным столом. Не у кого будет таскать трусы и майки, а потом делать большие невинные глаза.
– А кто же будет меня заплетать? – жалобно спрашивает Белка и тоже начинает безудержно рыдать. Агата обнимает ее, качает, гладит по спине, они плачут вместе.
– Эй, болотные царевны, вы там не утонули? – преувеличенно бодрый папа громко хлопает по двери. – Пора выходить!
Агата очень осторожно поднимается с пола, каким-то новым, незнакомым жестом обнимая себе внизу живота. Грустно улыбается Белке. Вся косметика с нее смылась слезами, стерлась о Белкину футболку. Без теней и взрослой помады она стала опять той девочкой, которая была с Белкой с самого рождения. Сестры быстро умываются холодной водой, приводят в порядок прически друг друга. Агата безропотно натягивает жесткое, шуршащее, чужое платье, морщится, когда вставляет ноги в белые туфли. Белка берет из банки каллы, с них капает вода, надо бы хоть в газетку обернуть…
Родители выходят из спальни: папа в костюме, новом галстуке, мама в нарядном блескучем платье. Вот она-то очень праздничная, стильная, накрашенная, на каблуках. От нее пахнет «Пуазоном», а Белка любит этот мамин запах, такой взрослый и сладкий, как будто из жизни звезд экрана. Бледная заплаканная Агата стоит у лифта, Белка подходит к ней, тихо берет за руку. Золотые пылинки танцуют на фоне грязного окна лестничной площадки. Скрежеща, открывается лифт.
– Матушка, матушка, что во поле пыльно? – вдруг непонятно говорит Агата, ни к кому не обращаясь.
Мама вскидывается, вспыхивает, хочет что-то ответить, но сдерживается. И запах «Пуазона» перебивает неистребимую вонь лифта. Колючая фата забыта в детской.
