Читать

"Стеклобой" Ольги Паволги и Михаила Перловского

Совсем изголодавшись по "серьезной литературе", вспомнила, что вот же, давно лежит в закладках, надо прочесть. Для понимания ситуации хочу отметить, что на чтение серьезных, сложных книг тоже нужен ресурс, и у меня, например, бывают периоды, когда ничего в голову не лезет, кроме простейших комиксов, а бывает, что хочется говорить о вечном и многозначном.
Это довольно запутанное повествование, висящее в воздухе: вне времени, вне географии, вне реальности. Используя метафорический ряд авторов, можно сказать, что, больше всего, текст напоминает абстрактное изделие из муранского стекла, в котором форма и материал текуче переливаются, наплывают, отражают друг друга, оставляя читателя в некотором зачарованном остолбенении: безумно красиво, но непонятно, куда применить. Только сторожко любоваться, стараясь не задеть. Но увесисто.
Композиционно и лексически эта книга отсылает нас сразу к нескольким высоким образцам: "Град обреченный", Отягощенные злом", "За миллиард лет до конца света" - Стругацкие. Та же пульсирующая тема противостояния гения и посредственности, влияния человека на мироздание и энтропии - на человека. (тут просится еще и Гамлет, принц Датский: "Достойно ли склоняться пред ударами судьбы" и далее по тексту).
Отчасти Кафка, с его зыбко-обморочными блужданиями по внешне понятному ландшафту; обнаружения секретов, понятных и известных всем, кроме главного героя.
Сюжет раскрывается перед нами, как бумажник, сделанный из тетрадного листочка: герои, ходы и повороты, вложены друг в друга, если попытаться проколоть иголкой все слои насквозь, можно обнаружить, связи и рифмы. Отражения множатся и дробятся, распадаются, как в зеркальном лабиринте, невозможно понять, где начинается, а где продолжается история, один ли человек ее рассказывает, или это уже мираж, двойник, призрак.
Как ни странно, после первого прилива восторга (начало написано очень мощно, тебя сразу захватывает водоворот стремительно развивающегося сюжета), через некоторое время чувствуешь "укачало", интерес ослабевает, хочется уже каких-то берегов и ориентиров. Главный герой не вызывает активного сочувствия, он тоже какой-то недотепистый недтыкомка, сгусток серого тумана. Начинает звучать тягостная, обрыдлая тема "метания русского интеллигента", так подробно и обстоятельно выписанная Чеховым и множеством советских писателей 70-х годов: "имею ли я право на поступок или обречен всю жизнь изучать деяния великих людей". В этот момент книгу хочется закрыть и больше не открывать.
Причем, это не депрессия, с ее потерей сил и отчаяньем, это мелкое, противное нытье слабака и труса (см. Юрий Олеша, "Зависть").
Внезапно повествование опять ускоряется, даже не ускоряется, а начинает лететь в пропасть, с диким воем, скрежетом, круша и взрывая на своем пути строения, пути, людей, зеркала, мостки над старым прудом, выворачивая с мясом рамы и деревья.
Финал оставляет ощущение опустошенной усталости. Что это было? Куда мы все летели, как мы здесь оказались, за чем бежали?
Страшна участь человека, живущего не свою жизнь.
А, вот еще: детей надо любить. Пожалуй, это единственный вывод, который можно сделать определенно.

Вестник литературоведения Facebook
Made on
Tilda